Начнем с классического примера — «травма»: от изначально узкого смысла (угроза жизни, тяжёлое насилие) до повседневных неприятностей вроде грубого комментария. Идею размывания подробно описал Ник Хаслам: расширяются термины «насилие», «буллинг», «расстройство», «травма» — вместе с общественной чувствительностью к вреду. Важно помнить, что диагностические критерии остаются точными. В DSM-5/DSM-5-TR травма (критерий A для ПТСР) — это воздействие реальной или угрозы смерти, серьёзной травмы либо сексуального насилия (непосредственно, свидетелем, через близкого или при профессиональном контакте). В ICD-11 — «чрезвычайно угрожающее или ужасающие» события. Это высокая планка, отделяющая ПТСР от стресса, тревоги и «житейских болей».
Почему же язык «расползается»? С одной стороны, мы лучше видим невидимый раньше вред: эмоциональное насилие, травмы меньшинств, вторичную травматизацию. Шире язык — проще говорить о ранах и искать помощь. С другой — слишком широкая рамка стирает различия между «лёгкой обидой» и «катастрофическим опытом», мешая маршрутизации помощи и научной точности. Об этом предупреждают и клиницисты, и исследователи: риск «инфляции вреда» — патологизации обычных трудностей.
Интересная деталь из эмпирики: люди, которые лично трактуют «травму» очень широко, в экспериментальных парадигмах оказываются более уязвимы к дистрессу после «травма-фильма» (больше навязчивых воспоминаний и сна с кошмарами) — корреляция не равна причинности, но сигнал есть. Баланс такой: валидизировать повседневные трудности — да; терять точность — нет. Ясный язык помогает и «малой психогигиене», и тяжёлой клинике: то, что больно, не всегда «травма»; то, что «травма», — требует приоритета, специализированной помощи и публичного внимания. Уточняем термины, не обесценивая опыт — и оставляем слово «травма» там, где оно действительно спасает жизнь.